Неточные совпадения
Утро было свежее, но прекрасное. Золотые облака громоздились на горах, как новый ряд воздушных гор; перед воротами расстилалась широкая площадь; за нею базар кипел народом, потому что было воскресенье; босые мальчики-осетины, неся за плечами котомки с сотовым медом, вертелись вокруг меня; я их прогнал: мне было не до них, я
начинал разделять беспокойство доброго штабс-капитана.
Перед
утром стала она чувствовать тоску смерти,
начала метаться, сбила перевязку, и кровь потекла снова.
К
утру бред прошел; с час она лежала неподвижная, бледная и в такой слабости, что едва можно было заметить, что она дышит; потом ей стало лучше, и она
начала говорить, только как вы думаете, о чем?..
Вода прибывает, — подумал он, — к
утру хлынет, там, где пониже место, на улицы, зальет подвалы и погреба, всплывут подвальные крысы, и среди дождя и ветра люди
начнут, ругаясь, мокрые, перетаскивать свой сор в верхние этажи…
— Ну вот, встал бы
утром, —
начал Обломов, подкладывая руки под затылок, и по лицу разлилось выражение покоя: он мысленно был уже в деревне.
— Времени мало было, —
начал он, запинаясь, —
утром встанешь, убирают комнаты, мешают, потом начнутся толки об обеде, тут хозяйские дети придут, просят задачу поверить, а там и обед. После обеда… когда читать?
Весь этот штат и свита дома Обломовых подхватили Илью Ильича и
начали осыпать его ласками и похвалами; он едва успевал
утирать следы непрошеных поцелуев.
— Забыл совсем! Шел к тебе за делом с
утра, —
начал он, уж вовсе не грубо. — Завтра звали меня на свадьбу: Рокотов женится. Дай, земляк, своего фрака надеть; мой-то, видишь ты, пообтерся немного…
Захару он тоже надоедал собой. Захар, отслужив в молодости лакейскую службу в барском доме, был произведен в дядьки к Илье Ильичу и с тех пор
начал считать себя только предметом роскоши, аристократическою принадлежностью дома, назначенною для поддержания полноты и блеска старинной фамилии, а не предметом необходимости. От этого он, одев барчонка
утром и раздев его вечером, остальное время ровно ничего не делал.
— А ведь я не умылся! Как же это? Да и ничего не сделал, — прошептал он. — Хотел изложить план на бумагу и не изложил, к исправнику не написал, к губернатору тоже, к домовому хозяину
начал письмо и не кончил, счетов не поверил и денег не выдал —
утро так и пропало!
Он решил, что до получения положительных известий из деревни он будет видеться с Ольгой только в воскресенье, при свидетелях. Поэтому, когда пришло завтра, он не подумал с
утра начать готовиться ехать к Ольге.
— Нет, это ничего, — сказал он, — я думал, вы говорите о канарейках: они с
утра начинают трещать.
— Ага! попались! — закричал он, маленькими шажками подбегая к Володе, схватил его за голову и
начал тщательно рассматривать его макушку, — потом с совершенно серьезным выражением отошел от него, подошел к столу и
начал дуть под клеенку и крестить ее. — О-ох жалко! О-ох больно!.. сердечные… улетят, — заговорил он потом дрожащим от слез голосом, с чувством всматриваясь в Володю, и стал
утирать рукавом действительно падавшие слезы.
— Auf, Kinder, auf!.. s’ist Zeit. Die Mutter ist schon im Saal, [Вставать, дети, вставать!.. пора. Мать уже в зале (нем.).] — крикнул он добрым немецким голосом, потом подошел ко мне, сел у ног и достал из кармана табакерку. Я притворился, будто сплю. Карл Иваныч сначала понюхал,
утер нос, щелкнул пальцами и тогда только принялся за меня. Он, посмеиваясь,
начал щекотать мои пятки. — Nu, nun, Faulenzer! [Ну, ну, лентяй! (нем.).] — говорил он.
На столе лежал обломок палки, которую они нынче
утром вместе сломали на гимнастике, пробуя поднять забухшие барры. Левин взял в руки этот обломок и
начал обламывать расщепившийся конец, не зная, как
начать.
Смоленские мужички заперли его на ночь в пустую сукновальню, а на другое
утро привели к проруби, возле плотины, и
начали просить барабанщика «de la grrrrande armée» уважить их, то есть нырнуть под лед.
Самгин
начал рассказывать о том, что прочитал
утром в газетах Москвы и Петербурга, но Лиз требовательно заявила...
— Вот увидите, завтра Блинов с
утра начнет гонять, чтобы подразнить меня…
Поговорить с нею о Безбедове Самгину не удавалось, хотя каждый раз он пытался
начать беседу о нем. Да и сам Безбедов стал невидим, исчезая куда-то с
утра до поздней ночи. Как-то, гуляя, Самгин зашел к Марине в магазин и застал ее у стола, пред ворохом счетов, с толстой торговой книгой на коленях.
— Избили они его, — сказала она, погладив щеки ладонями, и, глядя на ладони, судорожно усмехалась. — Под
утро он говорит мне: «Прости, сволочи они, а не простишь — на той же березе повешусь». — «Нет, говорю, дерево это не погань, не смей, Иуда, я на этом дереве муки приняла. И никому, ни тебе, ни всем людям, ни богу никогда обиды моей не прощу». Ох, не прощу, нет уж! Семнадцать месяцев держал он меня, все уговаривал, пить
начал, потом — застудился зимою…
Клим остался,
начали пить красное вино, а потом Лютов и дьякон незаметно исчезли, Макаров
начал учиться играть на гитаре, а Клим, охмелев, ушел наверх и лег спать.
Утром Макаров, вооруженный медной трубой, разбудил его.
С
утра равномерно
начали стрелять пушки. Удары казались еще более мощными, точно в мерзлую землю вгоняли чугунной бабой с копра огромную сваю…
Марина сообщила Самгину, что послезавтра,
утром, решено устроить прогулку в Отрадное, — поедет она, Лидия, Всеволод Павлович, приглашают и его. Самгин молча поклонился. Она встала, Турчанинов тоже хотел уйти, но Валентин с неожиданной горячностью
начал уговаривать его...
Пролежав в комнате Клима четверо суток, на пятые Макаров
начал просить, чтоб его отвезли домой. Эти дни, полные тяжелых и тревожных впечатлений, Клим прожил очень трудно. В первый же день
утром, зайдя к больному, он застал там Лидию, — глаза у нее были красные, нехорошо блестели, разглядывая серое, измученное лицо Макарова с провалившимися глазами; губы его, потемнев, сухо шептали что-то, иногда он вскрикивал и скрипел зубами, оскаливая их.
Погода вчера чудесная, нынче хорошее
утро. Развлечений никаких, разве только наблюдаешь, какая новая лошадь попалась: кусается ли, лягается или просто ленится. Они иногда лукавят. В этих уже нет той резигнации, как по ту сторону Станового хребта. Если седло ездит и надо подтянуть подпругу, лошадь надует брюхо — и подтянуть нельзя. Иному достанется горячая лошадь; вон такая досталась Тимофею. Лошадь
начинает горячиться, а кастрюли, привязанные
Мне казалось, что я с этого
утра только и
начал путешествовать, что судьба нарочно послала нам грозные, тяжелые и скучные испытания, крепкий, семь дней без устали свирепствовавший холодный ветер и серое небо, чтоб живее тронуть мягкостью воздуха, теплым блеском солнца, нежным колоритом красок и всей этой гармонией волшебного острова, которая связует здесь небо с морем, море с землей — и все вместе с душой человека.
6-го числа
утром вышел на площадь юродивый Архипушко, стал середь торга и
начал раздувать по ветру своей пестрядинной рубашкой.
Однако к
утру следующего дня Ираидка
начала ослабевать, но и то благодаря лишь тому обстоятельству, что казначей и бухгалтер, проникнувшись гражданскою храбростью, решительно отказались защищать укрепление.
Все изменилось с этих пор в Глупове. Бригадир, в полном мундире, каждое
утро бегал по лавкам и все тащил, все тащил. Даже Аленка
начала походя тащить, и вдруг ни с того ни с сего стала требовать, чтоб ее признавали не за ямщичиху, а за поповскую дочь.
— Господа, —
начал он громко, почти крича, но заикаясь на каждом слове, — я… я ничего! Не бойтесь, — воскликнул он, — я ведь ничего, ничего, — повернулся он вдруг к Грушеньке, которая отклонилась на кресле в сторону Калганова и крепко уцепилась за его руку. — Я… Я тоже еду. Я до
утра. Господа, проезжему путешественнику… можно с вами до
утра? Только до
утра, в последний раз, в этой самой комнате?
Все время он ютился там внизу подле Грушеньки, сидел с нею молча и «нет-нет да и
начнет над нею хныкать, а глаза
утирает синим клетчатым платочком», как рассказывал потом Михаил Макарович.
— И вообще, если бы вы
начали вашу повесть со систематического описания всего вашего вчерашнего дня с самого
утра? Позвольте, например, узнать: зачем вы отлучались из города и когда именно поехали и приехали… и все эти факты…
— Так вы бы так и спросили с самого
начала, — громко рассмеялся Митя, — и если хотите, то дело надо
начать не со вчерашнего, а с третьеводнишнего дня, с самого
утра, тогда и поймете, куда, как и почему я пошел и поехал. Пошел я, господа, третьего дня
утром к здешнему купчине Самсонову занимать у него три тысячи денег под вернейшее обеспечение, — это вдруг приспичило, господа, вдруг приспичило…
— Глупо, глупо! — восклицал Митя, — и… как это все бесчестно! — прибавил он вдруг почему-то. У него страшно
начала болеть голова: «Бросить разве? Уехать совсем, — мелькнуло в уме его. — Нет уж, до
утра. Вот нарочно же останусь, нарочно! Зачем же я и приехал после того? Да и уехать не на чем, как теперь отсюда уедешь, о, бессмыслица!»
Он проговорил это с самым неприязненным чувством. Тем временем встал с места и озабоченно посмотрел в зеркало (может быть, в сороковой раз с
утра) на свой нос.
Начал тоже прилаживать покрасивее на лбу свой красный платок.
Член этот страдал катаром желудка и с нынешнего
утра начал, по совету доктора, новый режим, и этот новый режим задержал его нынче дома еще дольше обыкновенного.
Досказав всю историю и всю гадость ее и еще с особенным удовольствием историю о том, как украдены разными высокопоставленными людьми деньги, собранные на тот всё недостраивающийся памятник, мимо которого они проехали сегодня
утром, и еще про то, как любовница такого-то нажила миллионы на бирже, и такой-то продал, а такой-то купил жену, адвокат
начал еще новое повествование о мошенничествах и всякого рода преступлениях высших чинов государства, сидевших не в остроге, а на председательских креслах в равных учреждениях.
Так же трудно показалось нынче
утром сказать всю правду Мисси. Опять нельзя было
начинать говорить, — это было бы оскорбительно. Неизбежно должно было оставаться, как и во многих житейских отношениях, нечто подразумеваемое. Одно он решил нынче
утром: он не будет ездить к ним и скажет правду, если спросят его.
Райский по
утрам опять
начал вносить заметки в программу своего романа, потом шел навещать Козлова, заходил на минуту к губернатору и еще к двум, трем лицам в городе, с которыми успел покороче познакомиться. А вечер проводил в саду, стараясь не терять из вида Веры, по ее просьбе, и прислушиваясь к каждому звуку в роще.
Она ушла, очень озабоченная, и с другого дня послушно
начала исполнять новое обещание, со вздохом отворачивая нос от кипящего кофейника, который носила по
утрам барыне.
— Нет, —
начал он, — есть ли кто-нибудь, с кем бы вы могли стать вон там, на краю утеса, или сесть в чаще этих кустов — там и скамья есть — и просидеть
утро или вечер, или всю ночь, и не заметить времени, проговорить без умолку или промолчать полдня, только чувствуя счастье — понимать друг друга, и понимать не только слова, но знать, о чем молчит другой, и чтоб он умел читать в этом вашем бездонном взгляде вашу душу, шепот сердца… вот что!
Утро уходило у него на мыканье по свету, то есть по гостиным, отчасти на дела и службу, — вечер нередко он
начинал спектаклем, а кончал всегда картами в Английском клубе или у знакомых, а знакомы ему были все.
И Райский развлекался от мысли о Вере, с
утра его манили в разные стороны летучие мысли, свежесть
утра, встречи в домашнем гнезде, новые лица, поле, газета, новая книга или глава из собственного романа. Вечером только
начинает все прожитое днем сжиматься в один узел, и у кого сознательно, и у кого бессознательно, подводится итог «злобе дня».
И вместе с башней Троекуров
начал строить свой дом, рядом с домом Голицына, чтобы «
утереть ему нос», а материал, кстати, был под рукой — от Сухаревой башни. Проведал об этом Петр, назвал Троекурова казнокрадом, а все-таки в 1691 году рядом с домом Голицына появились палаты, тоже в два этажа. Потом Троекуров прибавил еще третий этаж со сводами в две с половиной сажени, чего не было ни до него, ни после.
Гостинодворское купечество, ищущее «за грош да пошире» или «пошире да за грош»,
начинает здесь гулянье свое с друзьями и такими же покупателями с десяти
утра.
Мастеровые в будние дни
начинали работы в шесть-семь часов
утра и кончали в десять вечера. В мастерской портного Воздвиженского работало пятьдесят человек. Женатые жили семьями в квартирах на дворе; а холостые с мальчиками-учениками ночевали в мастерских, спали на верстаках и на полу, без всяких постелей: подушка — полено в головах или свои штаны, если еще не пропиты.
Затворили ворота, сломали забор, и его степенство победоносно въехало во двор, и на другой день никакого раскаяния, купеческая удаль еще дальше разгулялась.
Утром жена ему
начинает выговор делать, а он на нее с кулаками...
Утром перед восходом солнца дождь перестал, но вода в реке
начала прибывать, и потому надо было торопиться с переправой. В этом случае значительную помощь оказали нам гольды. Быстро, без проволочек, они перебросили на другую сторону все наши грузы. Слабенькую лошадь переправили в поводу рядом с лодкой, а остальные переплыли сами.
Заночевали мы по ту сторону Сихотэ-Алиня, на границе лесных насаждений. Ночью было сыро и холодно; мы почти не спали. Я все время кутался в одеяло и никак не мог согреться. К
утру небо затянулось тучами, и
начал накрапывать дождь.
Лудевую фанзу мы прошли мимо и направились к Сихотэ-Алиню. Хмурившаяся с
утра погода стала понемногу разъясняться. Туман, окутавший горы,
начал клубиться и подыматься кверху; тяжелая завеса туч разорвалась, выглянуло солнышко, и улыбнулась природа. Сразу все оживилось; со стороны фанзы донеслось пение петухов, засуетились птицы в лесу, на цветах снова появились насекомые.